Когда-то ее первая большая роль в "Карнавальной ночи" стала событием - никому не известная Гурченко стала суперзвездой. Роль эта стала и ее проклятием: режиссеры видели в ней только девушку с осиной талией, умеющую петь и танцевать. Понадобилось много лет простоя, чтобы появился фильм "Старые стены". И это была совершенно другая Гурченко.

Людмила Гурченко на встрече в редакции "Российской газеты" в 2010 году.

Сегодня, в день ее рождения, вернемся в наш маленький зал, до сих пор хранящий отзвук ее голоса. Здесь только отрывки из двухчасового рассказа-спектакля.

Как сохранять оптимизм

Нужно уметь ждать. Отказаться от удовольствий, от радостей жизни - чтоб после многих лет, когда ты никому не нужен, сохранить в себе готовность. Чтобы, когда прозвучит это "Мотор!" - ты был готов к прыжку. А было действительно страшно. Началось все с успеха "Карнавальной ночи", его нужно было продолжить. А тут назревал Всемирный фестиваль молодежи в Москве. В наглухо закрытую страну должны были хлынуть иностранцы - вот ужас! Я была убежденная патриотка, любила Родину, страдала, что не мальчик, что не могу за нее воевать. В школе рассказали про Зою Космодемьянскую - и я стала готовиться к пыткам, ходила босиком по морозу, думала: я должна все выдержать! Вот я так воспитана.

Кадр из фильма "Соломенная шляпка".

Но тут, перед фестивалем, началось что-то мне непонятное: вербовка юношей и девушек - чтобы следили и стучали. Меня привезли на 7-й этаж гостиницы "Москва". Какие-то люди в черном, я даже не понимала еще, кто они. Предлагали и квартиру, и помощь в срочном изучении языков. Правда, предупредили: родителям не говорить! За что такие блага? - думаю. И отказалась. Наверное, что-то интуитивно почувствовала. Сказала: "Я этого, извините, не могу". И - началось. Сначала в газете появился фельетон "Чечетка налево". Я выступала в концертах - платили 45 рублей официально и 300 - в конверте. Я искренне думала, что так и надо - наивной была, людям верила. Признаю: совок! На таких фельетонах многие знаменитые артисты пострадали. Я тоже хлебнула сполна: и камни спину швыряли, и Харьков от меня отказался: позорите наш город! А потом вызвали к министру культуры Михайлову, и он сказал прямо: фамилии такой в нашем кино не будет! Сотрем с лица земли.

Папа потом страшно переживал, что меня не снимают: "Дочурка, может ты какой ляпсус в кино допустила?" Как я ему про этот ляпсус расскажу! Я вообще не понимала, что делать. Соглашалась на любые предложения: в Ногинск, в Норильск, в тюрьмах выступала. А потом сменилось время - изменились политика, мода, кино, театр, интонация, герои. И вдруг меня, актрису, которая, считалось, ничего не умеет, кроме как петь и танцевать, стали пробовать на серьезные роли. Хотя за плечами были уже и "Рабочий поселок" и "Балтийское небо". И режиссеры, которые меня десять лет не замечали, вдруг заулыбались: "Люсенька, я не мыслю картины без вашего участия!". Молчу, улыбаюсь и делаю свое дело... А теперь опять не нужна - наше поколение уходит. Вот такая жизнь.

О партнерах по фильмам

С Юрием Никулиным в фильме "20 дней без войны". По словам Гурченко, именно благодаря Никулину она смогла пережить непростые съемки.

Кино не театр, здесь не обманешь. В кино надо не играть другого человека - надо им стать. И партнер здесь очень важен. Мы с Олегом Борисовым могли годами не видеться, но прикоснешься плечом - и будто всю жизнь жили дыхание в дыхание. Прекрасный партнер был Андрей Миронов - с ним и репетировать не надо, без всякого текста работали как звери. Никулин - Ю.В., как мы его звали… Если бы не он, я не знаю, как бы я выдержала эту трудную картину, которую почти два года снимали, - "Двадцать дней без войны". Режиссер хотел снимать других актрис, но все были заняты, и он сказал, ладно, пусть будет она. Знаете, очень трудно сниматься, когда тебя не хотят. Не восхищаются, не любят. Хотелось развернуться и уехать. Не спала ночь, собрала все мужество, все вспомнила: детство, войну, трупы… Ладно, переживу! Я почти не общалась с режиссером, но по тому, что меня ни разу не переснимали, поняла, что я на правильном пути. И благодаря Ю.В. - все получилось. У него потрясающая самоирония. Константин Симонов хотел, чтобы было сексуальней, и дописал мне фразу: "Обними меня - у тебя такие крепкие руки!..". Режиссер говорит: "Юрий Владимирович, сейчас Люся вам это скажет, и вы берете ее на руки". "Не могу, - отвечает Ю.В., - у меня грыжа". - "Как грыжа! На руки вы не можете - грыжа, в фас не можете - у вас уши торчат!!!". Я чувствую: что-то будет. Боюсь даже смотреть на Ю.В. Говорю свой текст: "Обними меня, у тебя такие крепкие руки". И уже вижу: Ю.В. злится. Он меня хватает и говорит: "Если бы ты знала, какие у меня ноги!". Я просто упала, и все хохочут, а режиссер весь в своем замысле: "Что вы смеетесь? Что он такое сказал?". Ю.В. - артист от Бога, клоун, дипломат, умен, эрудирован, все знает. Видите, я не могу сказать, что он - был. Он - есть, он - чудо.

Людмила Гурченко: Мы с Олегом Борисовым могли годами не видеться, но прикоснешься плечом - и будто всю жизнь жили дыхание в дыхание.

Или Олег Басилашвили - это же радость! Я хоть поняла, что такое интеллигент. Интеллигент - это человек, который не замечает твоих промахов. Я была замужем за Борисом Андроникашвили, он сын Бориса Пильняка и Киры Андроникашвили. И вот, когда Кира Андроникашвили приехала в Москву, я варила ей кофе. Налила, потом подогрела, снова налила. Ну, не знала я, что такое кофе. У нас в семье ни кофе, ни чай не пили. Папа говорил: только молоко! А тут - кофе. Кира мне ни слова не сказала, пила этот жидкий кофе. У таких людей я училась жить. Понимать то, что мне не было дано. Вот такой человек Олег Басилашвили - поразительный, терпеливый, деликатный, тонкий. У нас было взаимопонимание на уровне души - обожание. И это перешло на экран.

О книге "Мое взрослое детство"

На съемках "Сибириады" я рассказала про своего папу - со всеми его идиоматическими оборотами. Андрон Кончаловский послушал и посоветовал: "Напиши книжку". А я знаю, что об оккупации у нас писать нельзя - ни одной книги тогда не было об оккупации! К тому же я никогда раньше не писала. Но теперь - решилась. Написала. Ручкой. Андрон уехал в Америку. Я говорю Никите: "Хоть ты прочти!". "Э-э нет, я написанное ручкой не могу. Перепечатай". Нашли мы машинку без двух букв, напечатали, а потом я всей той же ручкой вставляла недостающие буквы: "о", "а"… Никита прочел и сказал, чтобы я это прочитала его папе. И я прочитала Сергею Владимировичу три главы. Сергей Владимирович говорит: "Н-Никита, т-ты заверни м-м-мне это…" - и отнес в журнал "Наш современник". Там сходу взяли. Успех был очень значительный: я получала по сто - сто пятьдесят писем в день. Стали поступать и предложения снять по этой книге фильм. А я думала: "Ну, а кто папу сыграет? Ведь некому же!". Для меня это было табу, даже речи не могло об этом идти. И я отвергала все предложения.

В фильме "Рецепт ее молодости" Людмила Марковна сыграла 300-летнюю актрису, которой благодаря волшебному снадобью вряд ли кто-то даст больше тридцати.

И вот недавно на радио "Культура" давала интервью. После передачи меня окружили сотрудники радио и стали уговаривать прочитать в эфире мою книжку. А я никогда ничего на радио не читала. Отказалась: "Не смогу!". И вдруг один грандиозный человек ювелирного устройства Виталий Вульф твердо мне сказал: "Люся, вы должны это сделать". И Люся, как бобик, ответила: "Хорошо".

Через три дня я уже сидела в большой студии. И поняла: это совершенно новая для меня сфера: надо реконструировать жизнь. Заново ее прожить. Вернувшись в себя - шестилетнюю, восьмилетнюю, десятилетнюю. Надо сохранить характерность речи каждого персонажа. Тети Сони: "Леля, вы, наверное, там, в Москве, кому-то дали двадцать пять тысяч, чтобы Люся попала в кино? Если такие, как Люся, будут сниматься в кино, - скажите, Леля, так что хорошего теперь в кино можно увидеть! Прямо самашедший дом!". И главное - папину речь: "Бувало иду по Сумскою - из усех окон выглядают: "Здрасьте, Марк Гаврилович!" А Лелю - ее не любят. Работник она хороший, я ж не против. Но человек - Яга, ну чистая НКВД!".

Роль в картине Виктора Трегубовича "Старые стены" стала знаковой для Людмилы Гурченко, обозначив новый этап ее карьеры.

Все это надо было сохранить. По-моему, получилось. Вы послушайте. Я ничего лучше, по-моему, в жизни не сделала. Но это мне дорого далось. Я плакала, когда вспоминала свой отъезд в Москву. Папа сказал: "Леля, ты едь одна, я боюсь - не выдержу, заплачу и все вам испорчу. Машина отъехала, и еще долго я видела своего папу в полосатой пижаме, около него стояли наш пес Тобик и кот Мурад с облезшим хвостом. И еще долго мелькал папин платок…