Родственные связи Льва Бакста и Павла Третьякова, путешествия художника с Валентином Серовым по Греции и усилия по самопиару — вот несколько неочевидных сюжетов, которые раскрываются в новой большой ретроспективе Бакста, стартовавшей в ГТГ. Впрочем, даже если оставить за скобками кураторские нарративы, выставка впечатляет самим набором произведений: здесь удалось собрать все хиты — от ранней масляной живописи до эскизов для дягилевской антрепризы, дополнить их афишами и оригинальными костюмами «Русских сезонов» и сопроводить множеством архивных документов, в том числе прежде не экспонировавшихся. «Известия» оценили проект в числе первых.

Парад юбилеев

Десять лет назад в ГМИИ имени Пушкина прогремела выставка к 150-летию со дня рождения Льва Бакста. Тогда сложилось ощущение, что рассказать об этом гении русского модерна более полно, масштабно и красочно просто невозможно. Следом свой взгляд на художника представил и Русский музей, практически повторив размах, но предпочтя более академичную подачу. Но вот прошло 10 лет, и теперь уже Третьяковка не смогла пройти мимо очередного юбилея. У ГТГ, правда, на то оказался свой резон. В нынешнем году детищу Павла Третьякова стукнуло 170, и, связав две даты, музей решил подчеркнуть родственную связь великих: Лев Самойлович был женат на дочери Павла Михайловича. Ну а сын живописца (следовательно, внук Третьякова) подарил ГТГ большую часть его архива.

Впрочем, концептуальные основания едва ли могли облегчить кураторскую задачу. Говорить о Баксте сегодня сложно вдвойне. Во-первых, переплюнуть сравнительно недавние выставки Пушкинского и ГРМ — задача со звездочкой. Во-вторых, наследие художника рассеяно по миру, в частности, много работ находится во Франции и США. Американские вещи, конечно, не были доступны и в 2016-м, но французские (и европейские вообще) тогда вполне можно было получить, и без них музеи не обошлись. Теперь же приходится рассчитывать только на отечественные собрания.

Ну и главное: хотя исследования Бакста продолжаются, никто не претендует на радикальное переосмысление его наследия и самой фигуры. Да и неизвестных прежде работ за последнюю декаду практически не появилось. Поэтому искушенного зрителя удивить ретроспективой особенно сложно, а разочаровать как раз легко: мы, с одной стороны, ждем чего-то нового, а с другой — хотим снова видеть все главные вещи, без них в таком проекте никуда.

Надо признать, что с последним вызовом ГТГ как раз с честью справилась. Музею удалось получить монументальное полотно на античную тематику «Древний ужас» и изысканный «Ужин» (оба предоставил Русский музей), из собственных фондов Третьяковка забрала такие жемчужины, как портреты Любови Гриценко-Бакст и Зинаиды Гиппиус, наконец, театральные музеи Москвы и Петербурга поделились самыми известными эскизами костюмов. Рисунки эти, кажется, кочуют с выставки на выставку — не перечесть, сколько раз уже их показывали. Но увидеть все вместе в составе монографического проекта — всё равно удовольствие.

Оливковые рощи и масло

Интереснее, впрочем, блок ранних произведений, в особенности — столь редкая у Бакста масляная живопись. Помимо упомянутых выше хитов, среди представленных холстов есть и сюрпризы. Например, впечатляющих размеров портрет Николая II — воплощение верноподданического академизма, в котором рука будущего дягилевского соратника еще практически не видна. Картину эту в Историческом музее отреставрировали только в 2018 году, поэтому на выставке в ГМИИ ее не было. И, конечно, в непосредственной близости от таких чисто бакстовских вещей, как изящные графические портреты деятелей Серебряного века (Белого, Брюсова, Бенуа и других), она выглядит странно. Но, вероятно, таков и был замысел: показать становление художника во всех его противоречиях и парадоксах.

Еще одна нетипичная, очевидно заказная вещь, поступившая из Центрального военно-морского музея Санкт-Петербурга, — «Карнавал на улицах Парижа в честь прибытия русских моряков 5 октября 1893 года» (1900). Хотя в этом изображении цветастой динамичной толпы, будто танцующей в «декорациях» французской столицы, уже рукой подать до появившегося годом позже великолепного «Священного сиамского танца», предвосхищающего театральную феерию дягилевских времен (этот холст тоже представлен в экспозиции, хотя висит слишком высоко, и рассмотреть его сложнее, чем в ГМИИ). Кстати, в контексте актуальных европейских событий «Карнавал» выглядит отнюдь не как праздник, а как погром или бунт — отличная иллюстрация к происходящему в городе на Сене сегодня.

Но, например, небольшое, «волшебное» по настроению и изысканное по живописи полотно «Коппелиус и Коппелия» (из Музея-квартиры И.И. Бродского) — это уже чистый Бакст. Герой здесь оживляет куклу: мотив из «Песочного человека» Гофмана связан сразу с несколькими спектаклями, над которыми в разные годы работал Лев Самойлович. Или — почти пуантилистская по технике «Оливковая роща в горах», приехавшая из Псковского музея-заповедника. Художник пишет средиземноморский вид пятнами-точками, добиваясь удивительного сочетания пейзажного правдоподобия и постимпрессионистской декоративной условности.

Вместо сочных южных красок он использует оттенки будто выцветшего серебристо-зеленого — как и еще в одной работе на схожую тему: «Оливковая роща. Ментона» (ее в ГТГ дал Новгородский музей-заповедник). Хочется вспомнить Борисова-Мусатова с его меланхоличными усадебными сценками в холодных голубоватых тонах: выставка великого символиста на днях закончилась в той же Третьяковке, буквально передав эстафету ретроспективе Бакста.

Вообще путешествиям Бакста в ГТГ уделили немало внимания, особенно сфокусировавшись на его совместном с Валентином Серовым вояже в Грецию. Причем целая стена здесь отведена под работы Серова на античную тематику, в том числе представлены два варианта «Похищения Европы». Продолжают этот сюжет древние амфоры, украшения и прочие сокровища Эллады (их предоставил Пушкинский музей). Можно спорить, насколько такая «интервенция» совсем другой эпохи органична в рассказе о Баксте, но, глядя на характерные двухмерные изображения людей на вазах, невольно видишь в них предвестников бакстовской театральной графики.

Между сиюминутным и вечным

Рассказ о поездках с Серовым дополнен массой документов — писем, мемуаров самого Бакста, открыток… И это один из ключевых мотивов выставки. Витрины с архивными материалами сопровождают каждый раздел. Не имея возможности показать что-то принципиально новое по части художественных произведений, кураторы сделали ставку на предметы из отдела рукописей. Для широкой публики такое решение не сказать, что очень выигрышное — мало кто захочет, склонившись в три погибели, разбирать непростой почерк Бакста. Но кое-какие эффектные вещи находятся и здесь. Это, прежде всего, самодельные альбомы с вырезками из прессы.

Такие фолианты Бакст собирал всю жизнь, бережно сохраняя все публикации о себе и даже прося друзей из других стран посылать обнаруженные в прессе заметки. Первый альбом художник не без подтекста отправил бывшей жене — той самой дочери Третьякова, с которой к моменту европейской славы был уже в разводе. Посмотри, мол, кого потеряла. Но коллекционировать газетные и журнальные отзывы не перестал. В общей сложности после художника осталось 10 таких томов, и сегодня это бесценные артефакты: и с точки зрения восприятия творчества Бакста современниками, и в плане его собственного самоощущения.

На выставке альбомы с вырезками демонстрируются в витринах, но в одном из залов сделана интерактивная инсталляция: перед посетителем — фолиант с белыми листами, на которые проецируются реальные сканы. При перелистывании они меняются. Причем, выглядит это так, что не сразу понятно: настоящая ли картинка или нет. Самые же эффектные страницы даны в крупных лайтбоксах — наподобие кинотеатральных афиш. Художнику наверняка бы понравилось: он знал толк в эффектных решениях и любил, когда текстам о нем отводят должное место в прессе.

При всей самовлюбленности и осознании себя великим Бакст совершенно не избегал жанров, считавшихся прикладными и даже низкими. Журнальные иллюстрации, плакаты и даже дизайн для текстильного производства — всем этим он занимался с не меньшим увлечением, чем театральными работами и живописью. Доказательство тому — в последнем зале выставки, где демонстрируются эскизы тканей и созданная им реклама выступления танцовщицы Кариатис (напечатанное изображение художник раскрасил вручную).

Бакст не просто создавал искусство. Будучи великим стилистом, он формировал универсальную эстетику, применимую и к сцене, и к обычной жизни. Нечто подобное в начале 1920-х, то есть одновременно с Львом Самойловичем, делали и в России, но уже на совсем иной идейной платформе — конструктивистской. Бакст, однако, сохранил верность ар-деко, той непосредственной красоте, которая радует глаз сама по себе и не требует комментария. И это путешествие в безмятежный мир изящества и благополучия сегодня нам, пожалуй, даже нужнее, чем 10 лет назад.