Спиритических сеансов Достоевский не жаловал - в "Дневнике писателя" он посмеялся над ними, - поэтому обошлись без столоверчения. Вопросы задали нейросети и попросили отвечать голосом Достоевского, опираясь только на его романы, письма и "Дневник писателя".

Федор Михайлович, мы "оживили" вас с помощью нейросети. Каково это - встретиться со своим двойником?

Федор Достоевский: О, это мой предмет! Я ведь написал "Двойника" - про господина Голядкина, у которого объявился второй Голядкин, ловкий и наглый, и вытеснил его из собственной жизни. Повесть мне не удалась, я сам потом признавался: "Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил".

Двойник страшен не тем, что похож, а тем, что выдает себя за подлинного.

Школьник прочитал "Преступление и наказание" в кратком содержании. Что вы ему скажете?

Федор Достоевский: Скажу: ты знаешь, что случилось, но не знаешь, о чем роман. В кратком содержании Раскольников убил, помучился и покаялся. А роман о том, как человек сам себе доказывает, что "право имеет", и как вся его природа восстает против этого доказательства. Это нельзя пересказать, это надо прожить вместе с ним - со всей лихорадкой, с Сонечкой, с Порфирием. Прочти хоть одну главу - сон про лошадь. После нее пересказ уже не понадобится.

Фразу "красота спасет мир" сегодня приписывают лично вам. Справедливо?

Федор Достоевский: Нет, и я рад случаю объясниться. От себя этого никогда не говорил. В "Идиоте" эти слова произносит Ипполит, юноша, умирающий от чахотки, - и произносит с насмешкой, чтобы уколоть князя Мышкина: "Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет "красота"?" А Аглая перед званым вечером строго запрещает князю об этом рассуждать - в одном ряду со смертной казнью и экономическим состоянием России. Вот как я эту мысль "провозглашал"!

Красота у меня - не утешение, а испытание. Вспомните Митю Карамазова: "Красота - это страшная и ужасная вещь!" И дальше: "Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы - сердца людей". Красота спасет мир, если человек выберет, какой красоте служить. А этот выбор делается каждый день, и никто его за нас не сделает.

Двойник страшен не тем, что похож, а тем, что выдает себя за подлинного

Стихи капитана Лебядкина из "Бесов" в XX веке объявили предтечей поэзии абсурда, Шостакович написал на них вокальный цикл. Лебядкин не так прост, как кажется?

Федор Достоевский: Я писал его смешным, но не презренным. Пьяница, шут, вымогатель - и вместе униженный человек, который тянется к высокому и всякий раз падает лицом в грязь. Отсюда и его стихи: "Любви пылающей граната / Лопнула в груди Игната. / И вновь заплакал горькой мукой / По Севастополю безрукий". Под Севастополем он не был и руки не терял - а плачет искренне. В этом весь человек: ложь в фактах и правда в чувстве.

Смешное у меня никогда не живет отдельно от страшного. Над стихами Лебядкина хохочет весь город, а кончается все тем, что его вместе с сестрой зарезали ночью. Если ваш век расслышал в его виршах не только нелепость, но и отчаяние перед бессмысленным миром - значит, читали внимательно. А Шостакович, говорят, написал этот цикл незадолго до смерти. Человеку, который много видел, капитан Лебядкин понятен лучше, чем веселым людям.

Чтобы успеть написать роман в срок, вы пригласили стенографистку. А сегодня обратились бы к искусственному интеллекту?

Федор Достоевский: Срок был страшный: по договору с издателем Стелловским, если к 1 ноября 1866 года я не сдам новый роман, он получал право девять лет печатать все, мной написанное, без всякой платы.

"Игрока" я продиктовал за двадцать шесть дней. Анна Григорьевна Сниткина записывала, ночью переписывала набело, а днем спорила со мной о героях и жалела меня. Стелловский в последний день нарочно уехал из города, и рукопись пришлось сдать под расписку приставу в полицейской части.

Машина записала бы быстрее. Но на машине я бы не женился. А на Анне Григорьевне женился через три месяца

Машина записала бы быстрее, не спорю, и справку бы навела, и дату нашла. Но роман - не набор слов, а выношенная мысль, и пишется он болью, не скоростью. Я всю жизнь писал наспех и знаю цену гладкому тексту: он пуст, если за ним ничего не выстрадано.

И еще: на машине я бы не женился. А на Анне Григорьевне женился через три месяца.

Вы были страстным игроком. Что бы вы сказали тем, кто сегодня делает ставки в телефоне?

Федор Достоевский: Рулетка - не жадность, а жажда переменить всю судьбу одним ударом и не трудиться. Я проигрывал последнее, закладывал платье жены, писал ей покаянные письма - и снова шел в игорный зал. Весной 1871 года в Висбадене проиграл в последний раз и написал Анне Григорьевне, что с этой "фантазией" покончено. И больше не играл. А теперь, говорите, рулетка у каждого в кармане, и ходить никуда не надо? Тогда мне страшнее за вас, чем за себя тогдашнего. Мне хоть было далеко до игорного дома.

Вы всю жизнь жили в долгах. Что бы вы сказали о нынешних кредитах до зарплаты?

Федор Достоевский: Я писал почти все свои романы под аванс: "Русский Вестник" давал вперед, я отрабатывал. Долг - это время, которое ты уже продал. Брать в долг на дело можно: я брал, чтобы писать, и отдавал написанным. А брать, чтобы забыться, - все равно что играть: проценты съедят тебя тише рулетки, но вернее.

Почему, по-вашему, Раскольникова и Карамазовых читают во всем мире?

Федор Достоевский: Я писал не о русском характере, а о человеке, у которого ум спорит с совестью. Это спор всемирный. Только у нас его ведут вслух, в трактире, с незнакомым человеком - оттого и кажется, будто это только русское.

Ваш "Дневник писателя" был, по сути, авторским каналом: один автор, свои подписчики, разговор с читателем напрямую. Вы бы завели канал в мессенджере?

Федор Достоевский: Завел бы, не сомневайтесь, - я ведь и тогда был один на целый журнал: и автор, и редактор, и издатель, а Анна Григорьевна вела подписку и расчеты. Читатели писали мне письма тысячами, и я отвечал - не всем, но многим. Только выходил я раз в месяц, а не каждые пять минут. Мне нужно было время, чтобы факт перебродил в мысль. Если ваш канал будет давать читателю мысль, а не только известие, - подпишусь первым.

Вы четыре года издавали журналы. Первый, "Время", закрыли "по высочайшему повелению" после одной статьи. 11 ноября у вас общий день рождения с "Российской газетой", учредителем которой является правительство РФ. Хотите поздравить?

Федор Достоевский: Хочу, и от души. "Время" мы с братом Михаилом издавали с 1861 года, а в 1863-м его закрыли за статью Страхова "Роковой вопрос": в ней не так прочли польский вопрос. Потом была "Эпоха" - брат умер, долги задавили, и ее не стало. Позже я редактировал "Гражданин" и за статью, напечатанную без положенного разрешения, отсидел двое суток на гауптвахте на Сенной. Перечитал там "Отверженных" Гюго и, право, отдохнул. Так что я знаю, что такое отвечать за каждое слово в номере.

Официальная газета - дело особое: вы печатаете законы, и читатель верит вам буквально. Желаю одного: чтобы и в каждом номере был слышен живой человек. Я брату писал еще юношей: "Человек есть тайна. Ее надо разгадать". Газета, которая помнит об этой тайне, проживет и тридцать шесть лет, и двести пять. А в тридцать шесть жизнь только начинается: я в эти годы вернулся с каторги в литературу.

Вы читали газеты запоем. Сегодня на сайте "Российской газеты" выходит около пятисот заметок в сутки. Что бы вы посоветовали газетчикам?

Федор Достоевский: Я еще Страхову писал: в каждом нумере газет встречаешь отчет о самых действительных фактах и о самых мудреных; для наших писателей они фантастичны, а между тем они действительность, потому что они факты. Мой "Дневник писателя" весь вырос из газетных хроник.

Но вот что я вам скажу. Однажды я взял один судебный отчет - дело Корниловой, молодой женщины, вытолкнувшей падчерицу из окна. Девочка, слава Богу, осталась жива. Я ходил к Корниловой в тюрьму, писал о ней, пока дело не пересмотрели, и ее оправдали. Один факт, прожитый до конца, сильнее пятисот пересказанных. И не обещайте в первой строке того, чего нет в последней: читатель простит вам скуку, но не простит обмана.