Прошло восемь лет. Получилось? Штучное перестало быть штучным? Что изменилось? Почему онкологи все чаще говорят не о таблетках и капельницах, а о клетках? И что от этого моей любимой героине - тете Маше из подъезда, у которой, не дай Бог, заболел внук? Об этом беседуем с генеральным директором центра, главным внештатным детским онкологом Минздрава России профессором Николаем Грачевым и заместителем генерального директора, директором Института молекулярной и экспериментальной медицины профессором Михаилом Масчаном.
Николай Сергеевич, начну с простого. Онкология всегда стояла на трех китах: хирургия, химиотерапия, лучевая терапия. Вы сами хирург. И вдруг - клетки. Откуда они взялись? Чем киты не угодили?
Николай Грачев: Киты никуда не уплыли. Благодаря им сегодня выздоравливают примерно восемь из десяти детей с онкологическими заболеваниями. Полвека назад такой диагноз почти всегда звучал как приговор. Это огромный успех врачей нескольких поколений.
Но остаются двое из десяти. Те, у кого болезнь не отступает или возвращается, сколько бы мы ни оперировали, ни облучали, ни лечили химией. Добавлять лекарства бесконечно нельзя: организм ребенка не выдержит. Детский рак - болезнь редкая. Но для семьи, в которую он пришел, статистика ничего не значит. Для таких детей нужен был другой путь.
И он появился не вчера. Пересадка костного мозга, по-научному - трансплантация гемопоэтических стволовых клеток, спасает больных уже больше полувека. Мы берем у донора здоровые кроветворные клетки и вводим их пациенту. По сути, это и есть первый метод клеточной терапии. Просто раньше его так не называли.
Стоп. Большинство уверено, что костный мозг - это где-то в позвоночнике. И что пересадка - это операция со скальпелем.
Николай Грачев: Очень частая путаница. Костный мозг не имеет отношения ни к головному, ни к спинному. Это фабрика крови, которая находится внутри костей. При лейкозе фабрика ломается и вместо нормальных клеток начинает выпускать опухолевые. И скальпель при пересадке не нужен, поверьте хирургу. Клетки донора вводят через обычную капельницу. Дальше они сами находят дорогу в костный мозг, обживаются там и начинают производить здоровую кровь.
Михаил Александрович, тогда вопрос к вам. Пересадка костного мозга - метод старый. Что в нем можно придумать нового?
Михаил Масчан: Общий принцип действительно изобретен давно. Но трансплантат - это не однородная жидкость, а смесь самых разных клеток. Одни восстанавливают кроветворение. Другие защищают от инфекций и добивают остатки опухоли. А третьи могут напасть на организм самого ребенка, ведь для них он чужой. Это тяжелейшее осложнение, из-за которого раньше мы теряли многих пациентов.
Мы усовершенствовали подход. Трансплантат, образно говоря, разбирается на детали, как конструктор. Полезные и нужные клетки остаются, опасные удаляются. И пациент получает клеточные компоненты в строго определенном соотношении.
И что это дало?
Михаил Масчан: Во-первых, донором теперь может стать мама или папа, а не только полностью совместимый брат или сестра. Не нужно месяцами искать подходящего человека: он рядом. Во-вторых, нам удалось достичь результатов пересадки, каких раньше не было, причем при самых разных болезнях. Мы гораздо реже теряем детей из-за осложнений. И можем полностью сосредоточиться на главном противнике - на самом лейкозе.
Что значит "сосредоточиться"? Тут тоже без клеток не обошлось?
Михаил Масчан: Не обошлось. Здесь клеточная терапия играет огромную роль. Примерно десять лет назад в мире произошла революция. Появилась технология, которая с помощью генетической модификации заставляет клетки самого пациента "видеть" опухоль и уничтожать ее. Называется она CAR-T. Ирина Григорьевна, помните, мы с вами делали интервью с профессором Мишелем Саделайном, одним из ее изобретателей?
Еще бы не помнить. У вас тогда лечились шесть пациентов. И вы мне сказали: "Если бы не верил, не занимался бы".
Михаил Масчан: Тогда мы эту технологию воспроизвели у себя. А сегодня такую терапию в нашем центре получили больше двухсот пациентов с формами лейкоза, которые не поддавались никакому другому лечению. У большинства достигнута ремиссия, то есть опухоль перестала определяться. Больше ста человек фактически излечены. Конечно, это не полная победа. Но огромный шаг на пути к ней.
Вы сказали: у большинства. Значит, помогает не всем?
Михаил Масчан: Не всем, и скрывать это было бы нечестно. У части пациентов болезнь возвращается. Опухоль хитра. Иногда она "снимает" с себя метку, по которой клетки ее узнают, и становится для них невидимой. Иногда сами клетки исчезают из организма раньше, чем нам хотелось бы. Тогда в ход идут клетки, нацеленные на другую метку, или пересадка костного мозга. Нередко именно CAR-T позволяет подвести к пересадке ребенка, которого раньше подвести к ней было невозможно. Поэтому и говорю: победа неполная. Работы впереди много.
Мы вылечиваем тех, кто был неизлечим. Наша задача - чтобы ни один ребенок не остался без шанса. Где бы он ни жил и каким бы трудным ни был диагноз
Переведите! Что делают с клетками?
Михаил Масчан: У каждого из нас в крови есть лимфоциты, клетки-защитники. Вирусы они находят прекрасно, а опухоль видят плохо: она умеет притворяться "своей". Мы берем у ребенка его лимфоциты и в лаборатории встраиваем в них новый ген. Благодаря этому гену на поверхности клетки появляется своего рода антенна, настроенная на опухоль. Затем клетки возвращаем пациенту. Они находят опухолевые клетки, где бы те ни прятались, и уничтожают их.
А само название? По-русски нельзя?
Михаил Масчан: Устоявшегося русского названия пока нет. Между собой мы говорим "кар-ти". Т - это Т-лимфоцит, та самая клетка-защитник. А CAR - сокращение от английского "химерный антигенный рецептор". Это и есть антенна. Химерный - потому что собран из частей разных белков, как мифическая химера из частей разных животных.

Михаил Масчан: Ключевой момент нашего метода в том, что клетка в организме больного ребенка сама превращается в живое лекарство.
Но почему именно клетки? Что в них такого особенного? Чем они лучше хорошего лекарства?
Михаил Масчан: Тем, что клетка сама превращается в лекарство. В живое лекарство! Обычный препарат, будь то химиопрепарат или антитело, циркулирует в организме от нескольких часов до нескольких недель. Потом его концентрация снижается, он перестает работать, нужно повторное введение. А CAR-T-клетки после встречи с опухолью размножаются в тысячи раз. И могут много месяцев, а то и лет преследовать опухолевые клетки. Лекарство, которое само себя производит и само ищет цель. Вводят его, как правило, один раз.
Клетки с измененными генами… Тетя Маша испугается: это что же, ребенку вводят ГМО? А если передастся его будущим детям?
Михаил Масчан: Пугаться не надо. Мы меняем не ребенка, а небольшую часть его лимфоцитов. Только их и только в лаборатории, вне организма. Все остальные клетки остаются такими, какими были. По наследству ничего не передается. Строго говоря, CAR-T - это одновременно и клеточная, и генная терапия: лечит клетка, а новое свойство ей дает ген.
Как это выглядит для самого ребенка? Операция? Больно?
Михаил Масчан: Не операция. Сначала с помощью специального аппарата из крови пациента выделяют лимфоциты. Потом одну-две недели лаборатория готовит из них препарат. Перед введением ребенок получает небольшой курс химиотерапии. А само введение похоже на обычное переливание крови: капельница, считаные минуты.
Самое ответственное начинается потом. Когда клетки вступают в бой с опухолью, может подняться высокая температура, упасть давление, бывают нарушения сознания. Поэтому первые недели пациент находится под круглосуточным наблюдением. Мы эти осложнения хорошо знаем и умеем с ними справляться. Скажу прямо: это не волшебная таблетка, а серьезное лечение, которое можно проводить только в подготовленной клинике.
Примерно через месяц мы исследуем костный мозг и видим, исчезли ли опухолевые клетки.
А кто делает эти клетки? Завод?
Михаил Масчан: Не завод. Лаборатория находится прямо в центре, под одной крышей с клиникой. Клетки не нужно везти за тысячи километров и ждать, пока они вернутся. Работают с ними в особо чистых помещениях, где воздух чище, чем в операционной. И каждая порция готовится для одного-единственного ребенка из его собственных клеток. Соседу по палате она не подойдет. Это лекарство с именем и фамилией, которое готовит целая команда специалистов.
Николай Сергеевич, теперь о земном. Все это наверняка страшно сложно и страшно дорого. Как удается такую технологию развивать и поддерживать?
Николай Грачев: Сложно и дорого. За рубежом один курс такого лечения стоит сотни тысяч долларов. Не секрет, что на заре развития этой технологии в центре мы получили масштабную поддержку благотворителей. Без них первым пациентам было бы сложнее. Минздрав России, конечно, поддержал строительство и оснащение новой производственной лаборатории. Она получила лицензию.
Мишель Саделайн мне тогда говорил: его первые исследования тоже оплатило не государство, а филантропы.
Николай Грачев: Так начинается почти все новое в медицине. Благотворители берут на себя риск, когда результат еще неочевиден. Когда метод доказал, что работает, приходит государство.
В 2025-2026 годах случились события, которые я без преувеличения назову знаковыми. Мы получили официальное разрешение на производство и применение этой технологии. И было принято решение финансировать этот уникальный вид медицинской помощи через программу высокотехнологичной медицинской помощи за счет средств обязательного медицинского страхования.
Что это значит?
Николай Грачев: По полису. Для семьи лечение бесплатно. Это обязательство государства. Доступ пациентов к лечению радикально расширится. Мощности нового комплекса позволяют выпускать до пятисот препаратов клеточной и генной терапии в год.
Тетя Маша живет не в Москве. Скажем, в Чите. У внука лейкоз, лечение не помогает. Куда ей бежать? Кому звонить?
Николай Грачев: Никуда бежать не надо. Ребенка лечат детские онкологи и гематологи в своем регионе. Подавляющему большинству детей никакие клетки не потребуются: их вылечат доктора с помощью стандартной терапии. Если же болезнь не поддается, лечащий врач сам связывается с нами. Мы, национальный центр, постоянно проводим телемедицинские консультации с коллегами со всей страны. Консилиум решает, показана ли клеточная терапия. Если да, ребенка направляют к нам. От семьи требуется главное: доверять своему врачу и не тратить время на поиски чудес в интернете.

Николай Грачев: Принято решение финансировать этот вид лечения через программу высокотехнологичной медпомощи за счет средств ОМС.
А если заболел не внук, а сама тетя Маша? Взрослым такое лечение делают?
Николай Грачев: Наш центр детский, мы лечим детей. Но технология не стоит на месте. Разрешение на такую терапию получили уже несколько федеральных центров, которые занимаются взрослыми пациентами. Мы были в стране первыми, теперь не единственные. И это хорошо: больных, которым нужна такая помощь, много.
Значит, хирургию, химию и облучение пора сдавать в архив? Вам, хирургу, не обидно, что главные новости теперь приходят не из операционной, а из лаборатории?
Николай Грачев: Ни в коем случае. Как хирург говорю: опухоль, которую можно удалить, надо удалять. Химиотерапия по-прежнему вылечивает большинство детей. Клетки не заменяют трех китов. Они приходят на помощь там, где киты бессильны. А обижаться не на что. В детской онкологии давно никто не побеждает в одиночку. У постели ребенка сходятся хирург, химиотерапевт, лучевой терапевт, трансплантолог, а теперь и специалист по клеткам. Побеждает команда.
Замечательно. Ну а что дальше, Михаил Александрович?
Михаил Масчан: О, у нас большие планы. Пока клеточная терапия лучше всего работает при одном виде лейкоза и при лимфомах. Но есть целый ряд опухолей у детей, для которых 100% решений до сих пор нет. Это и острый миелоидный лейкоз, и нейробластома, и опухоли головного мозга. Мы стараемся следить за тем, что происходит в мире, и ведем собственную разработку новых вариантов клеточной терапии - при поддержке минздрава и благотворителей.
Надеемся, что в ближайшие годы сможем совершить прорыв сразу по нескольким направлениям.
Ключевой вопрос
В 2018-м я спросила Мишеля Саделайна: настанет день, когда рак будет побежден? Он ответил, что вопрос философский. А вы что скажете?
Михаил Масчан: Скажу то же, что говорил вам тогда: каждый год мы вылечиваем тех, кто еще недавно был неизлечим. В 2018-м мы считали пациентов по пальцам. Сегодня счет идет на сотни. Это и есть ответ.
Николай Грачев: А я скажу как директор. Наша задача - чтобы ни один ребенок в стране не остался без шанса. Где бы он ни жил и каким бы трудным ни был диагноз.
…Договорились встретиться снова. Считать будем уже не пациентов, а болезни, которые научились побеждать.

Комментарии 0