Противоречивую судьбу этого "дитяти Арбата с избяной душой" Сергей Шаргунов в долгожданной книге "Зачем я здесь. Юрий Казаков: Недописанная жизнь" складывает в цельный портрет: звезда шестидесятников и почвенник, европеец с джазовыми ритмами в прозе и певец простонародья, отвергнутый и Твардовским, и Катаевым, но вписанный в круг Трифонова, Окуджавы, Астафьева и Ерофеева.

Это книга о творчестве, о Литинституте, Союзе писателей и мужской дружбе, о любви к трем женщинам, романы с которыми разделяют жизнь Юрия Казакова на три больших периода, - и о любви к одной, главной, которая была рядом с ним с первого до последнего его дня.

Безусловно, об этом труде Сергея Шаргунова еще будет многое написано и сказано. А пока предлагаем прочитать фрагмент.

Сергей Шаргунов. "Зачем я здесь. Юрий Казаков: Недописанная жизнь". - М. : АСТ, 2026. - (Редакция Елены Шубиной. Серия "Великие шестидесятники"). - 704 с.

Смертельные моменты

В Москве с появлением ребенка стало тесно, Казаков жил на кухне, злился, что не поработать. Ранней весной 1968 года поселился в Переделкине, где писал "Северный дневник". Его соседкой по коттеджу стала Белла Ахмадулина, еще не получившая здесь дачу.

Казаков рассказывал, что к поэтессе приехали телевизионщики, а она, следуя горячему порыву, стала раздаривать им свой гардероб. Он решительно остановил ее, "чуть не отвалтузив".

- Они готовы были все это взять! - негодовал он. - А в чем бы она ходила?!

Судя по всему, речь о кинооператоре, сотруднице волгоградской телестудии Генриетте Перьян, приехавшей вместе со студенткой-помощницей. Это Перьян (оставившая фотографии стольких - от Гагарина до Высоцкого) сделала тогда в Переделкине снимок поэтессы и прозаика: сосны, солнце, горы снега, собака у их ног, позади деревянный коттедж.

В разговоре со мной она вспомнила, что Ахмадулина пыталась отдать ей или же ее спутнице красивый свитер, привезенный Евтушенко, но этому грубо воспрепятствовал Казаков. Юрий и Белла, уже навеселе, предлагали выпить с ними коньяку и беспокоились по поводу происшествия, виновниками которого стали. У Казакова было с собой ружье, из которого под его чутким присмотром выстрелила Ахмадулина. Грохот вызвал переполох. В Переделкине жили непростые писатели, столпы советской системы - как можно стрелять в таком месте?

О том заснеженном Переделкине Ахмадулина напишет стихи, Казаков будет читать их с умилением.

Они уйдут в один день с разницей в двадцать восемь лет.

17 апреля 1968 года он наконец-то купил дом.

В Подмосковье, по хорошо знакомому северному направлению, в поселке академиков Абрамцево, созданном в сороковые годы по личному распоряжению Сталина и расположенном неподалеку от усадьбы Аксакова. Дома были уютные, усадебного типа, полученные из Финляндии по репарации. Дом №43 принадлежал работнику атомной промышленности. Огромный участок с лесом, покрывавшим основную его часть: ели, сосны, березы, осины, дубы, орешник, кустарники… Пришлось выложиться - Казаков называл сумму в 15 тысяч. При этом средняя зарплата в 1968 году составляла чуть больше 110 рублей.

Ему нравилось, как звучит фраза, которая казалась наставлением из какой-то древней книги: "Выбери себе место на земле".

В молодые годы он уже приезжал сюда, бродил в зарослях, поклонился Аксакову… Здесь гостили Гоголь и Поленов. Казаков рассказывал, что в приобретении дома именно в этом посёлке ему поспособствовал Константин Федин, не только писательский босс, но и академик АН СССР.

За год до этого американский славист Карл Д. Крамер посвятил Казакову статью под названием "The Pleasures of Isolation". "Прелести уединения", - переведем так, но можно и жестче: "Удовольствия изоляции".

"Ни один советский писатель последних лет, - утверждал профессор, - не сосредоточил свои творческие усилия на одной центральной теме так, как это сделал Юрий Казаков; нет ни одного его рассказа, в котором не был бы изображен персонаж, отчужденный от нормального течения жизни вокруг, от обычного социального взаимодействия".

Интересное наблюдение - и жуткое. По мнению американца, тоска Казакова по лесному укрывищу могла означать тягу к смерти.

И правда, он словно погреб себя заживо в лесной теми. Он впоследствии жаловался на эту сумрачность природного склепа. А ведь недавно всё было иначе: светлый сквозной простор Оки - Таруса, Поленово, Марфино…

Лихоносов печалился: учитель приковал себя к дачной скале.

Уединение было давно желанным. Казалось, закроешься среди природы - по-аксаковски откроется второе дыхание литературы.

Казаков часто говорил: неизвестно, какие времена грядут, - и мечтал о своей земле со своей картошкой. Теперь у него были овощные грядки. Жена посадила розы и саженцы яблонь.

Продуктов в магазинах на станции и рядом с усадьбой не хватало. Правда, возле музея стояло стеклянное, переливавшееся гранями кафе.

Одними из первых гостей его дачи, причем незваными, стали некие Леша и Руслан, которых Чиф пропустил, не залаяв. Энтузиасты парусного спорта, зная книги Казакова, позвали его с собой по рекам и озерам до Архангельска. И он ухватился за это! Надо себя растормошить, а лето для того и дано, да и названия по берегам какие - Никола Мокрый, Песья Деньга, Ноземские Исады - и так заманчиво пойти под парусами.

В конце июня ранним утром отчалили на моторно-парусной шлюпке "Вега" от Химок командой из десяти мужчин. Все называли его Казак.

Происходившее он записал троекратно: в вахтенном журнале, который выдал ему командир, в письмах родным и в рассказе.

В Калязине ночевали на сене. В Угличе причалили к месту гибели царевича Димитрия, под церковью "на крови". "Пока все у нас благополучно", - сообщал он домой, будто нажимая на это "пока". Укромный Мышкин на Волге. "Все поломано", - огорчался, наблюдая береговые развалины храмов и опытным путем находя свежесть и правду жизни в "надоевших штампах": главной русской рекой можно идти неделями, и на такой большой воде "вдруг с щемящей гордостью осознаёшь себя сыном страны великой и действительно знаешь уже сам, что Волга - и матушка, и могучая!"

Рыбинское море. Блуждания, барахлящий мотор, поворот не туда, буксир, дотащивший до старого города Пошехонья… Казаков помнил с детства слово "пошехонцы" и думал, что это кто-то вроде странников. Оказалось, прежде всего это обитатели местности возле реки Шексны. Ему хотелось остаться, пожить, послушать о прежней жизни, но надо было вперед, вперед… Что он услышал от здешних людей, так это рассказы о гибели в этих краях яхты, которую даже с вертолетом не нашли, и об опасности затопленных жилищ: можно врезаться в какую-нибудь трубу подводной избы.

Рукотворное море впечатляло и угнетало - проект начала тридцатых - конца сороковых, когда под толщами воды были похоронены луга, леса, жилища, кладбища, целый монастырь. Посреди этого водохранилища приткнулись к безымянному песчаному островку, и ночью от горящих кореньев тянуло дымом, который "возвышенно пах ладаном".

Казаков с удовольствием разжигал костер и делал все как все: в воде толкал судно, отправлялся за съестным на стоянках, дежурил на вахте. Особенно он любил привалы с выпивкой и байками. Рассказывал что-нибудь сам с восклицательным знаком в конце сюжета. Вспоминают: кашу с тушенкой он ел сосредоточенно, чуть отвернувшись от всех, и переживал, что ему может не хватить; а на проплывавший за бортом мир, повернув голову из укромного места, мог неотрывно и отрешенно смотреть до бесконечности.

Однажды погода испортилась, ближе к вечеру усилился ветер, поднялись здоровенные волны. На носу зажгли лампочку ходового огня, чье желтое пятнышко показалось ему свечой Николаю Угоднику.

Шлюпка скрипела и трещала, пришлось спускать парус.

- Ста-а-аксель! - летел испуганный крик. - Выправляй! В нем все спасе-е-ение!

"Спасение?" - встревожился Казаков. Корабельные заморские слова превратились для него в набор проклятий… Рубить фок! Травить шкоты!

Они пытались поставить шлюпку против ветра, но не успевали и не справлялись, ветер сделался шквальным.

Полная версия на портале ГодЛитературы.