Давайте представим, что идет обычный митинг. Обсуждается какая‑то задача, кто‑то шарит экран, все более‑менее понимают, куда движутся. И вот в какой‑то момент один из участников задает вопрос. Вроде простой, но встреча перестает быть томной. Потому что вопрос оказывается неудобным. Он вскрывает какие‑то темные аспекты задачи и заставляет задуматься о вероятных проблемах, которые, сознательно или случайно, ранее коллективно старались игнорировать. Где‑то не договорили, где‑то приняли решение на бегу, где‑то у людей в голове разные версии происходящего.
И вот звучит вопрос из разряда «А что мы будем делать, если…». И тут внезапно выясняется, что к этому «если» все вообще не готовы и на данный момент нет внятного ответа, что вообще должно происходить в таком случае. До этого все спокойно кивали, и возможно, даже не слишком глубоко вникали в наличие подводных камней, потому что обсуждали, скажем так, удачную версию событий. А вот этот вопрос просто сдвинул фокус. И тут становится понятно, что такие вопросы очень нужны. Они не для того, чтобы кого‑то подловить. Они просто вытаскивают наружу то, что уже есть, но не проговорено. Один такой вопрос иногда полезнее, чем весь остальной митинг.
Но задавать неудобные вопросы решится не каждый. Ведь это воспринимается в какой‑то степени как риск. Человек сомневается, можно ли сказать вслух то, что выбивается из общего согласия. Этот феномен исследовала Эми Эдмондсон (психологическая безопасность). В командах с низкой психологической безопасностью люди обычно молчат чаще. Они не хотят выглядеть глупо, боятся тормозить обсуждение или просто думают, что их воспримут как источник проблем. Если же за такой вопрос в ответ не прилетает негатив, команда чувствует себя более комфортно и охотнее включается в обсуждение. Так что не стоит забывать, что тишина на митинге еще не значит, что у коллег нет вопросов по теме.
К сожалению, такие вопросы задаются не так часто, как стоило бы. В какой‑то момент ловишь себя на мысли, мол, наверное, тут все очевидно, просто я не понял. Или, допустим, что‑то типа «Ой, так долго уже это обсуждаем, не буду тормозить процесс». Или вообще взбредет мысль, что, видимо, уже все решили и поздно спрашивать. За этими сомнениями часто прячется тот самый страх негативной оценки. Мы заранее прокручиваем, как наша реплика будет выглядеть со стороны, и, если риск показаться глупым велик, решаем промолчать. В итоге вопрос остается невысказанным, а потом вполне может вернуться, но уже в виде бага или срочной переделки.
Кроме того, люди довольно легко соглашаются с группой, даже если вовсе не согласны. Это отражено в экспериментах Соломона Аша. В ходе них участники подстраивались под заведомо неверное мнение большинства, лишь бы не выделяться. Вот и на митинге механизм тот же. Проще кивнуть, чем остановить обсуждение и сказать: «Подождите, вот тут я не уверен». Тем не менее, неудобный вопрос в таких случаях часто оказывается единственным способом не совершить коллективную ошибку.
Сюда же хорошо вписывается идея группового мышления Ирвинга Джейниса. Это когда группе важнее согласие, чем принятие правильного решения. Неудобные вопросы и несогласие начинают восприниматься как помеха, хотя именно они помогают не допустить общей ошибки.
Стоит отметить, что дело не только в самих вопросах, но и в том, как они звучат. Формулировка сильно влияет на то, что произойдет дальше. Один и тот же смысл можно подать так, что разговор пойдет в мирном русле, а можно так, что собеседник мгновенно уйдет в защиту или агрессию.
И порой разница совсем небольшая. Но одна формулировка может звучать как претензия, даже если ее не было, а другой вариант уже воспринимается как нормальный рабочий вопрос. Смысл тот же, но реакция другая. Также немаловажный момент — конкретика. Чем более расплывчатый вопрос, тем выше шанс получить такой же расплывчатый ответ или вообще потерять нить разговора. Если скажешь «ой, тут все как‑то странно», собеседник вынужден угадывать, что именно тебе «странно». Когда уточняешь «правильно ли я понимаю, что при такой‑то ситуации у нас происходит вот это», разговор резко упрощается.
Но даже если вопрос задан аккуратно, это еще не гарантирует нормального ответа. Потому что вторая половина всей этой истории — это реакция.
Самая частая ошибка — воспринимать вопрос как атаку. Даже если он не звучит агрессивно, внутри легко включается режим «на нас напали», и ты стремишься защитить решение. Могут начаться длинные витиеватые объяснения, уход в детали, попытка доказать, что все под контролем, любыми способами. Со стороны это, кстати, может выглядеть как попытка уйти от сути. Гораздо лучше работают простые и честные ответы. Если есть понятное объяснение — отлично, его обычно хватает. Если ответа нет, фраза «сейчас не знаю, надо проверить» внезапно оказывается самым правильным вариантом. И она не ломает доверие, а наоборот. Важно также разделять факты и предположения. Факты должны быть подкреплены, а предположения — озвучены именно как предположения, без попытки выдать это за единственную истину.
Ну и еще момент. Если вопрос остался все‑таки без ответа здесь и сейчас, его почти гарантированно забудут. Не потому что кто‑то плохой‑нехороший, а потому что митинг идет дальше. Поэтому любые «давайте потом разберемся» работают, только если это «потом» где‑то зафиксировано с явной договоренностью и ответственными лицами.
Если неудобные вопросы появляются время от времени — это нормально, система живая. Если их становится слишком много, это может значить, что прозрачности не хватает и люди постоянно пытаются достроить картину. А вот если их нет совсем, это уже выглядит подозрительно. Либо всем все идеально понятно (что бывает редко), либо люди просто не готовы спрашивать.
В общем, неудобные вопросы сами по себе никуда не исчезают. Их можно игнорировать, можно сглаживать, можно даже раздражаться на них. Но лучше научиться с ними работать. И задавать так, чтобы на них хотелось отвечать, и отвечать так, чтобы после не оставалось ощущения, что что‑то замяли.
Комментарии 0