Имя Павла Шиллинга не слишком известно в широких кругах. Уж точно его вспоминают куда реже, чем, скажем, изобретателя радио Александра Попова. И это несколько несправедливо. Ведь де-факто барон может поспорить за право называться изобретателем телеграфа с самими Джозефом Генри и Самуэлем Морзе.

Вообще Шиллинг плохо укладывается в привычный образ учёного-изобретателя. Барон, дипломат и востоковед, Шиллинг занимался криптографией, участвовал в наполеоновских войнах, разрабатывал способ электрического подрыва минных зарядов, внедрял литографию в России и дружил с Пушкиным. Энергичный и чрезвычайно общительный, он одинаково уверенно чувствовал себя при императорском дворе, в научных кругах, в высшем петербургском свете и в путешествиях по Сибири.

Как человек с такой биографией оказался у истоков электрического телеграфа? Почему его код можно считать одним из предшественников систем цифрового кодирования, а не только азбуки Морзе? Что именно увидел у него дома Николай I — и как это повлияло на развитие телеграфной связи в России? И почему первая русская телеграфная линия так и не легла на дно залива, хотя аппарат работал, смету утвердили, а император лично дал добро?

Давайте разбираться.

Мальчик при полку

Павел Львович Шиллинг родился 5 апреля 1786 года в Ревеле, нынешнем Таллине. По документам он Пауль Людвиг, барон Шиллинг фон Канштадт, балтийский немец из старого остзейского рода. Отец, Людвиг Фердинанд, служил России и дослужился до полковника. Полк стоял в Казани, туда и переехала семья.

Детство у Шиллинга было полковое. Мальчик рос среди офицеров, карт, пороха и разговоров о военном деле. В одиннадцать лет он остался без отца. Мать вышла замуж во второй раз, и сына отправили в Петербург, в Первый кадетский корпус.

В 1802 году Шиллинг окончил Первый кадетский корпус, после чего поступил на службу в военное ведомство — Свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части. Там занимались топографической съёмкой, составляли карты и проводили расчёты для военного планирования. Фактически это был один из предшественников будущего Генштаба. Работа требовала точности, умения обращаться с измерительными приборами и хорошего понимания картографии — эти навыки позже ещё не раз пригодились Шиллингу. 

П. Л. Шиллинг в своём рабочем кабинете — «китайской комнате». Гравюра Е. Гейтмана (20-е гг. XIX в.) Источник: sutkt.ru

П. Л. Шиллинг в своём рабочем кабинете — «китайской комнате». Гравюра Е. Гейтмана (20-е гг. XIX в.) Источник: sutkt.ru

Военная карьера, впрочем, продлилась только год. В 1803 году Шиллинг перешёл в Коллегию иностранных дел и вскоре оказался в русской миссии в Мюнхене. Формально — переводчиком, потом атташе. Мюнхенский период растянулся почти на десять лет, до самой войны.

Тут важно отметить, что Мюнхен начала XIX века — это не только пиво, ярмарки и недавно появившийся Октоберфест. В это время город переживал интеллектуальный подъём. Здесь работала Баварская академия наук, развивались естественные науки и инженерное дело. Как раз в то время сюда начали стягиваться люди, всерьёз занимавшиеся электричеством. Вольтов столб изобрели в 1800 году, и вся Европа кинулась смотреть, что с ним можно сделать. Шиллинг попал в эту компанию, едва разменяв третий десяток.

Пара слов про вольтов столб, если вы с ним не сталкивались. Это стопка чередующихся кружков двух разных металлов, обычно меди и цинка, переложенных суконками, смоченными в кислоте или солёной воде. Каждая тройка «медь — сукно — цинк» даёт около вольта. Хотите больше — ставьте больше троек, столб растёт вверх.

Ток такой столб даёт скромный и садится по мере высыхания и разъедания пластин. Никаких стабилизаторов, никакого контроля напряжения. А если на другом конце линии висит километр тонкой проволоки, до приёмника доходят вообще крохи. С таким источником приёмник обязан быть предельно чувствительным, иначе на дальнем конце не шевельнётся ничего.

Пузырьки в подкисленной воде

В Мюнхене Шиллинг познакомился с Самуилом Томасом фон Зёммерингом — анатомом, физиологом и членом академии. Тот в 1809 году построил аппарат, который принято считать одним из первых электротелеграфов вообще. Работал он на разложении воды током.

Устроено было так. Приёмник — стеклянный сосуд с подкисленной водой, в него опущено тридцать пять позолоченных электродов. Двадцать пять предназначались для букв немецкого алфавита, десять — для цифр. К каждому электроду подходил свой изолированный проводник. На передающей стороне стояла батарея и гнёзда со штепселями: воткнул штепсель в нужное гнездо — на том конце у соответствующего электрода побежали пузырьки газа.

Красиво? Красиво! Практично? Ни капли.

Давайте вместе прикинем. Тридцать пять проводов на линию — значит, на каждый километр расстояния нужно тридцать пять километров проволоки. Плюс изоляция, плюс опоры, плюс каждый провод надо прозвонить и не перепутать. Приёмник при этом требует, чтобы оператор внимательно смотрел в банку с кислотой и различал, у какого именно из тридцати пяти штырьков пошли пузырьки. Отвлёкся на минуту — потерял букву.

Зёммеринг и сам это понимал. Позже он сокращал число электродов и заменил штепсели клавишами. А в 1810 году приделал к аппарату вызывное устройство: пузырьки газа накапливались в трубке, поплавок всплывал и спускал завод обычного будильника. Запомните этот поплавок, мы его ещё встретим.

Шиллинг сначала просто смотрел на эти опыты, а потом стал принимать в них участие. Он таскал к Зёммерингу русских сановников, проезжавших через Мюнхен, и уговаривал посмотреть на банку с пузырьками. Заодно он занимался тем, чего анатом Зёммеринг делать не любил, — электрической частью.

Взрыв под водой

Летом 1812 года дипломатов из Мюнхена отозвали. Наполеон перешёл Неман, и русскому посольству в Баварии стало нечего делать. Шиллинг привёз в Петербург полный комплект телеграфа Зёммеринга и показал его Александру I. 

Императора аппарат не заинтересовал. Зато заинтересовало другое предложение барона — подрывать пороховые заряды на расстоянии, по проводу. Идея была необычной, но имела очевидное практическое значение в условиях войны.

В сентябре 1812 года на Неве Шиллинг взорвал заряд, лежавший под водой, замкнув цепь с берега. Вообще порох электрической искрой поджигал ещё Франклин в 1750-х, а сам Алессандро Вольта в 1777 году подрывал искрой же подводный заряд. Шиллинг тут не первопроходец, но, как бы сказали сейчас, интегратор. Он довёл эту идею до принятия на вооружение армией. Как вы понимаете, между «изобрести» и «внедрить» часто лежит пропасть, и барон её успешно преодолел.

Привилегию на изобретение — патентов в России тогда не выдавали — Шиллинг получил в 1813 году. Запал был устроен просто: внутри находились два заострённых угольных электрода, между которыми при замыкании проскакивала дуга и поджигала состав. Уголь выбран неслучайно: он не выгорает мгновенно, как тонкая проволочка, и терпит сырость.

Но интереснее сам провод. Чтобы утопить линию в Неве и не потерять ток в воде, её надо изолировать по всей длине. Шиллинг применил для этого каучук — и, судя по всему, первым в мире изолировал каучуком подводный проводник. В общем, проработка вопроса была глубокая.

Впрочем, самому Шиллингу вскоре стало не до экспериментов. В 1813 году он решил вернуться на военную службу и после нескольких рапортов добился назначения в действующую армию. В чине штабс-ротмистра Сумского гусарского полка он участвовал в Заграничных походах 1813–1814 годов. Домой вернулся с орденом Святого Владимира и золотой саблей «За храбрость».

Технология литографии

В конце 1813 года, ещё на войне, Шиллинг услышал про литографию — печать с плоского известнякового камня. Несколькими годами ранее её изобрёл бывший владелец типографии в Мюнхене и автор пьес Алоиз Зенефельдер. Видите, какие только разносторонние люди не делали изобретений в те времена! Обычная типография требует набора или гравюры, литография же позволяет размножить всё, что удалось нарисовать жирным карандашом. Русской армии в походах остро не хватало топографических карт, и барон немедленно понял, что литография позволит создавать их быстро и в любом количестве.

Доложив о своих соображениях Александру I и получив разрешение, в 1815 году Шиллинг отправился в Баварию к Зенефельдеру, а затем и за литографскими камнями. Во второй половине 1810-х в Петербурге открылась первая в России гражданская литография при Министерстве иностранных дел, и первым делом её приспособили именно под печать карт.

На этом Шиллинг не остановился: взялся за маньчжурский и монгольский шрифты, а к концу 1820-х создал оригинальный способ литографического воспроизведения китайских текстов. Иероглиф гравировать дорого и долго, а нарисовать его на камне — быстро. Для востоковедения это стало настоящим прорывом.

И ещё одна мелочь, которая многое говорит о человеке. Одним из первых русских стихотворных текстов, размноженных литографией, стали стихи Василия Львовича Пушкина — дяди того самого Пушкина. Через дядю барон познакомился и с племянником. 

 Пушкин и Шиллинг были близкими друзьями. Поэт высоко оценил изобретение телеграфа: он видел демонстрацию и под впечатлением написал знаменитые строки: «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…». А ещё однажды Пушкин набросал карандашом портрет Шиллинга — вот он 

 Пушкин и Шиллинг были близкими друзьями. Поэт высоко оценил изобретение телеграфа: он видел демонстрацию и под впечатлением написал знаменитые строки: «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…». А ещё однажды Пушкин набросал карандашом портрет Шиллинга — вот он 

Тридцать два на тридцать один

В Министерстве иностранных дел Шиллинг попал в цифирную часть — так называлась шифровальная служба. С конца 1820-х он её возглавлял и занимался ею до самой смерти.

До него русская дипломатия пользовалась шифрами простой замены с кодовыми словарями. Шиллинг ввёл в практику биграммный шифр: шифруется не отдельная буква, а пара букв целиком. Кодовая таблица насчитывала 992 обозначения — тридцать два на тридцать один. 

Каждой паре соответствовало не одно число, а несколько на выбор, плюс в текст подмешивались «пустышки», ничего не значащие знаки.

Что это даёт на практике? Частотный анализ, главное оружие дешифровщика того времени, перестаёт работать. В русском языке буква «о» встречается заметно чаще прочих, и по этому признаку вскрывается любая простая замена. А вот частоты пар размазаны куда ровнее, и если у каждой пары ещё и несколько равноправных обозначений, горб исчезает совсем. Это, конечно, ещё не токены, но…

Таблицу печатали на коленкоре — сильно накрахмаленной или пропитанной специальным составом хлопчатобумажной ткани. Она не рвётся на сгибах и переживает поездку в курьерской сумке.

Существовали русский, французский и смешанный варианты шифра. Ключ по регламенту меняли раз в шесть лет, позже срок сократили до трёх. А сам биграммный принцип дожил в практике русского МИД до начала XX века — семьдесят лет на службе.

Сослуживец Шиллинга Феликс Фонтон писал в 1829 году, что барон сочинил для министерства такой тайный алфавит, с которым не справится и венский кабинет. Другой современник, Константин Чевкин, оценивал ещё жёстче: в деле систем сигналов покойный барон был едва ли не первым человеком во всей Европе.

Как мы знаем, шифр и код — родные братья, просто с разными задачами. И тот и другой переводят один алфавит в другой. Только шифр делает это так, чтобы посторонний не прочёл, а код — так, чтобы сообщение передавалось быстрее и дешевле. Шиллинг виртуозно владел прогрессивным (на тот момент) шифрованием. Это автоматически значило, что кодирование для него также было понятной и близкой сферой.

Забайкальская экспедиция

В мае 1830 года Шиллинг уехал в Восточную Сибирь. Командировал его МИД, и задача была не научная, а самая что ни на есть чиновничья: написать устав по управлению буддийским духовенством.

В Забайкалье жили десятки тысяч подданных-буддистов, прямо на китайской границе, дацаны множились, ламы подчинялись непонятно кому, а Пекин имел на них своё влияние. Требовалось понять, как этим управлять, и послали единственного человека в ведомстве, который читал по-китайски и по-монгольски. Проект он потом написал на удивление мягкий, с оглядкой на то, чего хотели сами буддисты.

А чтобы писать закон о духовенстве, надо знать, во что оно верит. И вот тут вылезла проблема: читать было нечего. Полного буддийского канона в европейских собраниях не существовало вовсе.

Канон состоит из двух частей. Ганджур — по-монгольски «перевод Слова Будды» — это сутры и тантры, то, что возводят к самому Будде: около 1 100 сочинений, от 92 до 108 томов в зависимости от издания. Данджур — «переводы комментариев» — толкования к первой части плюс оригинальные тибетские трактаты по логике, медицине и языкознанию: три с половиной тысячи текстов и 225 томов. Складывалось всё это с VIII века, Ганджур закрыли к XIII, Данджур — к XIV, а монгольский перевод завершили только в XVII веке. Для масштаба: полный комплект — это несколько сотен томов ксилографической печати, которые физически занимают стеллаж в человеческий рост. Возить такое по трактам на телегах — отдельное удовольствие.

Тексты хранились в дацанах, и ламы посторонним их просто так не отдавали. Шиллинг нашёл у бурят три экземпляра разных изданий, нанял два десятка переписчиков и к марту 1831 года собрал и Ганджур, и Данджур.

За всю поездку Шиллинг намотал 7 208 вёрст, почти 7 700 километров. Это Москва — Иркутск и обратно, только чуть меньше, и всё это на лошадях, по трактам и без трактов. В Петербург он вернулся весной 1832 года. Своё собрание он передал государству в 1835-м, а вторую часть, ту самую, с полным Ганджуром, казна выкупила у наследников уже после его смерти — больше четырёх тысяч восьмисот томов.

Семафор на крыше

Переходим к истории создания телеграфа. Прежде всего надо понять, с чем Шиллингу пришлось конкурировать. Связь на расстоянии в его время уже была и называлась оптическим телеграфом.

Его придумал француз Клод Шапп в 1790-х. По линии ставятся вышки в прямой видимости друг от друга, на каждой мачта с подвижными планками. Оператор смотрит в трубу на соседнюю вышку, видит фигуру, повторяет её у себя, следующий повторяет дальше. В хорошую погоду сигнал может преодолеть расстояние в сто километров за минуты.

В России такие линии активно строили. В 1833 году заработала линия Петербург — Кронштадт, а в 1839-м открыли магистраль Петербург — Варшава: 1 200 километров, 149 станций — невиданный по тем временам масштаб. Между вышками в среднем восемь километров, на открытых местах — больше. Обслуживало эту красоту около двух тысяч человек.

Сигнал проходил всю линию за пятнадцать минут. Цифру эту очень любят приводить, забывая уточнить одну мелочь.

Пятнадцать минут — это один условный знак. Депеша из сорока пяти сигналов шла от Петербурга до Варшавы двадцать две минуты, а оператор на вышке выдавал от одного до трёх знаков в минуту.

Справедливости ради, депеши, составленные из отдельных букв, по таким линиям передавали редко. Чаще использовали кодовые книги. Например, число 94 в кодовой книге могло значить целую стандартную фразу. Условно: «Петербург вами крайне доволен».

И это в ясный день. В туман линия слепнет целиком, а не частично: хватит одного плохого участка из ста сорока девяти — и сообщение встанет. Ночью станции работали кое-как, с фонарями и отражателями, и не везде. Метель, дождь, низкая облачность — то же самое.

Представьте, сколько в Петербурге за год ясного светлого времени, и вы получите вероятность того, что канал есть ровно тогда, когда он понадобился. Цифра выходит невесёлая.

Добавьте штат из двух тысяч человек: их надо кормить, селить у вышек и проверять. И добавьте главное: линия одна, и в один момент по ней идёт одно сообщение.

Так что задача, за которую взялся Шиллинг, звучала предельно конкретно. Нужен канал, который не зависит от видимости, не требует полка служащих и не зависит от погоды. Проволоке безразличны темнота и туман. Остаётся заставить её что-нибудь показать на дальнем конце.

Стрелка знает два слова

Теперь про физику. В 1820 году датчанин Ханс Кристиан Эрстед заметил, что провод с током отклоняет магнитную стрелку компаса. Открытие мгновенно разошлось по Европе, и Шиллинг о нём узнал сразу же.

Для передачи сигнала это подарок. Стрелка умеет две вещи: качнуться вправо или качнуться влево. Куда именно — зависит от направления тока в проводе. Поменяли полярность батареи — стрелка ушла в другую сторону. Никакой химии, никаких пузырьков и никакой кислоты в банке.

Беда в том, что от одного витка провода стрелка почти не шевелится. Ток слабый, поле слабое, а на стрелку одновременно давит магнитное поле Земли. Шиллинг решил обе проблемы разом.

Первое решение называется мультипликатор — его придумал Швейггер ещё в 1820 году. Вместо одного витка провод наматывают на катушку, делая несколько сотен витков, и стрелку помещают внутрь. Поле каждого витка складывается с остальными, и слабый ток даёт заметный поворот. По описанию демонстрационного комплекта Шиллинга, в катушке было около 1 760 витков медной проволоки в шёлковой изоляции.

Бесконечно наматывать нельзя. Каждый лишний виток добавляет не только поле, но и сопротивление, а дальние витки лежат от стрелки дальше и действуют слабее. У любого гальванометра есть своё оптимальное число витков под сопротивление источника и линии. Мультипликатор — прибор для микротоков, в этом весь его смысл.

Второе решение — астатическая пара. Берём две магнитные стрелки, жёстко связываем их одной осью и разворачиваем полюсами навстречу друг другу. Поле Земли тянет одну стрелку вправо, вторую — влево, и эти два усилия взаимно уничтожаются. А вот поле катушки устроено так, что действует на обе стрелки согласованно.

Только не путайте это с витой парой. Астатическая пара убирает постоянный внешний фон — конкретно поле Земли, — а от помехи, влезшей в саму линию, не спасает никак: чужой ток крутит обе стрелки ровно так же, как полезный.

Свой первый аппарат Шиллинг собрал не позднее 1828 года. Линия двухпроводная, приёмник один, стрелка одна. Знаки набирались последовательностями отклонений: от одного до пяти сигналов на знак. Таблица покрывала латинский алфавит, цифры и служебные команды «давать», «стоп», «конец».

Присмотритесь к этому коду внимательнее. Разные буквы занимают разное число сигналов — это переменная длина кодового слова, тот самый принцип, на котором построена азбука Морзе. В телеграфии он появился раньше самой азбуки Морзе: у Шиллинга код работает в 1828 году, а американская азбука складывается только к концу тридцатых. Барон этим кодом остался недоволен: слишком долго учить оператора. И пошёл в противоположную сторону — от последовательной передачи к параллельной.

Пианино с чёрными клавишами

К 1832 году Шиллинг упростил код за счёт усложнения железа. Вместо одной стрелки он поставил шесть.

Передатчик выглядел как маленькое фортепиано: шестнадцать клавиш, восемь белых и восемь чёрных. Шесть пар рабочих, пара вызывных, пара общих. Белая клавиша подключала линию к одному полюсу батареи, чёрная — к противоположному. Приёмник — это шесть мультипликаторов. В каждом из них находится магнитная стрелка на нити, а над ней — бумажный кружок, окрашенный с одной стороны в белое, с другой — в чёрное.

Оператор смотрел не на стрелки, а на шесть кружков. Каждый кружок показывал либо белую сторону, либо чёрную. Шесть элементов по два состояния дают шестьдесят четыре комбинации. Одну из них съедает состояние покоя — все стрелки стоят ровно, линия молчит. Остаются шестьдесят три комбинации: для дореформенной русской азбуки из тридцати пяти букв, десяти цифр и служебных знаков. Запас есть, но не сказать чтобы вагон.

Вы уже поняли, что это такое? Это шестибитный код, переданный параллельно: шесть бит одновременно, каждый по своему проводу. Бодо изобретёт пятибитный код около 1870 года и запатентует в 1874-м, ASCII примут в 1963-м как семибитный код. Первым в этом ряду стоит петербургский барон в 1832 году, и стоит он там по праву.

Откуда взялась именно шестёрка? Есть красивая версия, её приводят историки связи: гексаграмма китайской «Книги перемен» — это шесть черт двух видов, сплошных и прерывистых, и таких гексаграмм ровно шестьдесят четыре. С «Книгой перемен» Шиллинг вплотную столкнулся в сибирской экспедиции, то есть за два года до шестистрелочного аппарата. Совпадение логичное, но и без всякого Востока шесть двоичных элементов дают те же шестьдесят четыре — это чистая комбинаторика. Борис Якоби потом напишет о Шиллинге шире: два совершенно разных направления знаний — естественные науки и восточная письменность — слились вместе, чтобы помочь возникновению телеграфии.

Отдельно отмечу изящество передатчика. Клавиша не просто замыкает цепь — она выбирает полярность. Белая сажает линию на один полюс батареи, чёрная — на другой, и приёмная стрелка отрабатывает знак тока, а не его наличие. Работа двойным током даёт вдвое больший размах и держит рабочую точку приёмника на нуле.

Правда, проводов теперь надо восемь. Шесть сигнальных, седьмой общий обратный, восьмой — вызывной. Вот про восьмой стоит поговорить отдельно, потому что именно он отличает лабораторный прибор от средства связи.

Вызывное устройство Шиллинга устроено так. Стрелка вызывного мультипликатора подвешена не на шёлковой нити, как остальные, а на металлической, и к ней прикреплён горизонтальный рычажок. Приходит вызывной импульс — стрелка поворачивается, рычажок сбивает подпорку, груз падает под собственным весом и спускает завод часового механизма. Звонок. Тот самый поплавок Зёммеринга, только сделанный чуть умнее.

Оператор ведь не может сутки сидеть и смотреть на шесть бумажных кружков. Значит, вызов должен приходить по своей цепи и поднимать шум сам, без участия человека и почти без энергии от линии: энергию даёт заранее поднятый груз, а ток только отпускает защёлку.

Десять слов по-французски

9 октября 1832 года по старому стилю, то есть 21 октября по нынешнему, Шиллинг устроил у себя дома публичную демонстрацию. Под это дело он снял целый этаж в доме Адамини на Марсовом поле.

Передатчик поставили в одном крыле, приёмник — в кабинете в противоположном, метрах в ста по маршруту сигнала. Но барон был человеком с чувством сцены: он размотал по зданию около двух с половиной километров провода, чтобы линия выглядела солидно. Сигнал шёл через всю эту длину, и гости видели, что дело не в коротком проводке через стенку.

Первую депешу — десять слов по-французски — продиктовал один из гостей. Шиллинг принял её минут за десять: расчётная скорость шестистрелочного аппарата, по описанию Музея связи, — около шести знаков в минуту. Медленно? На фоне оператора семафора, выдававшего от одного до трёх знаков в минуту в ясную погоду, это очень быстро. И работало в темноте.

Среди гостей были Николай I, великий князь Михаил Павлович, шеф жандармов Бенкендорф и молодой академик Борис Якоби.

Дальше квартира на Марсовом поле на несколько месяцев превратилась в аттракцион. Знавший Шиллинга Христофор Лазарев вспоминал, что барон сам предлагал и настаивал, чтобы посетители заменяли его в передаче слов и выражений, а он переходил из конца в конец комнат и только указывал, как действовать. Так он показывал, что никакого фокуса тут нет и работать с технологией может любой.

Вообще личность Шиллинга играла немалую роль в успехе всех его предприятий. Современники сходились во мнении, что барон был человеком необыкновенным — и прежде всего необыкновенно общительным. Он легко чувствовал себя и на приёме у царя, и на военном смотре, и в академическом кружке, и в восточном дацане. 

В высшем обществе Петербурга он поражал способностью одновременно играть несколько партий в шахматы вслепую, не глядя на доски, и при этом часто выигрывал. Иностранцы прозвали его «русским Калиостро» за загадочные эксперименты с электричеством (для обывателей они выглядели совсем мистическими) и знание таинственного тогда Востока. Прозвища этого он, кажется, не слишком стеснялся.

В рассказах о первой телеграмме ваам почти наверняка встретится фраза: «Я очень рад был посетить господина Шиллинга», приписываемая Николаю I. Эта версия популярна, а во французском варианте фраза действительно состоит ровно из десяти слов. Но источники расходятся: в некоторых говорится, что депешу продиктовал не император, а кто-то из гостей; не совпадает и точная формулировка. Точно известно одно: депеша состояла из десяти слов и была написана по-французски.

Шесть проводов — это дорого

Аппарат, который показывали гостям, был выставочным. Шиллинг это понимал лучше всех и сразу после демонстраций начал его упрощать.

К 1835 году у него был готов вариант с одной стрелкой и двумя проводами. С ним он и поехал по Европе. Шесть кружков превратились обратно в одну качающуюся стрелку, а буква снова набиралась последовательностью отклонений — тем самым кодом переменной длины, который барон сочинил ещё в 1828 году и тогда забраковал.

Логика такая. Аппаратов нужно два — по одному на каждый конец. Провод вы покупаете пропорционально длине линии и умножаете на число жил. На стометровой линии внутри дома разницу между двумя проводами и восемью можно даже не обсуждать. На тринадцати километрах шесть лишних жил превращаются в семьдесят восемь лишних километров железа, и это только железо, без изоляции, без укладки и без работы.

Дальше начинается надёжность, и тут интереснее всего общий обратный провод. Обрыв одной сигнальной жилы выбивает одну позицию кода: соответствующий кружок замирает, остальные пять работают, опытный оператор половину букв ещё вытянет. А вот обрыв общей земли кладёт разом все шесть цепей: это единая точка отказа на всю линию. В двухпроводной схеме жил вчетверо меньше, стыков вчетверо меньше, мест, где вода найдёт дорогу к железу, тоже вчетверо меньше.

Плата за экономию — время. Параллельная передача отдаёт знак целиком, последовательная растягивает его на несколько посылок. Значит, нужен код с короткими комбинациями для ходовых букв и оператор, который этот код знает наизусть. Код у Шиллинга уже был.

Пять вёрст вокруг Адмиралтейства

Осенью 1836 года указом Николая I создали Комитет для рассмотрения электромагнетического телеграфа. Председателем назначили морского министра, князя Александра Сергеевича Меншикова. Комитет предложил Шиллингу построить опытную линию в здании Главного адмиралтейства.

Линия получилась серьёзная. Три аппарата, один из них — прямо в кабинете морского министра. Общая длина провода — пять вёрст, чуть больше пяти километров. Часть линии пропустили через внутренний канал Адмиралтейства, то есть под водой. Пять месяцев провод пролежал в воде и работал без единого сбоя.

На самом деле не переоценивайте этот результат. Внутренний канал Адмиралтейства — стоячая пресная вода, малая глубина, никакого волнения, никаких якорей, никакой механической нагрузки. И, что важнее всего, провод туда не укладывали с борта на ходу — а именно укладка потом и убивала каучук в настоящих проектах. Проверили не подводный кабель, а стойкость каучуковой изоляции к долгому лежанию в пресной воде. Это тоже немало, но это другое.

После такого разговор естественным образом перешёл на первую настоящую линию — за пределы одного здания.

Правда, тут становится ясно, почему об изобретении Шиллинга тогда почти не говорили в мире. Военное ведомство отнеслось к телеграфу как к оружию. Были запрещены любые публикации о нём, а саму работу засекретили. Это было одновременно логично и печально. Печально потому, что мир о нём узнал куда позже, чем мог бы. Не будь этой секретности, возможно, имя Шиллинга сейчас бы было ничуть не менее известно, чем имя Морзе.

Про изоляцию. Каучук — это высушенный сок гевеи, вещество капризное: на морозе дубеет, в тепле течёт, от солнца и масла разрушается. Вулканизацию, которая делает из него привычную нам резину, Чарльз Гудьир откроет только в 1839 году, через два года после смерти Шиллинга. Есть решение лучше. Гуттаперча — сок другого дерева, палакуиума. Она жёстче каучука, размягчается в горячей воде и застывает намертво, а главное — прекрасно себя чувствует в холодной солёной воде без доступа воздуха. Именно на этом свойстве и выехала вся подводная телеграфия XIX века. В кабеле, поднятом со дна Атлантики через сто с лишним лет, гуттаперча сохранилась почти в первоначальном состоянии. Проблема одна: растёт палакуиум на Малайском архипелаге, и до Европы его сок довезли только в 1843 году.

Провода над Петергофской дорогой

Следующая задача формулировалась так: связать Кронштадт с Петергофом. Смысл очевидный: там флот, тут государь, а между ними Финский залив, который зимой встаёт, а в шторм становится весьма неприятным местом. Оптический телеграф на этом направлении уже работал, но у него оставался старый недостаток: достаточно тумана, снегопада или просто плохой видимости, чтобы связь исчезла.

Шиллинг предложил вполне логичное решение: не тащить кабель по дну там, где без него можно обойтись.

Подводный участок должен был пройти от Кронштадта до Ораниенбаума — примерно семь с половиной километров. Дальше, от Ораниенбаума до Петергофа, ещё около восьми километров предполагалось пройти по суше. И вот здесь Шиллинг предложил то, что сегодня кажется совершенно банальным: поставить вдоль дороги столбы, закрепить на них изоляторы и подвесить в воздухе провод. Столб, изолятор, голая металлическая проволока. Принцип тот же, на котором потом будут построены тысячи километров воздушных телеграфных линий.

Для Европы сама идея уже не была абсолютно новой. Фрэнсис Роналдс ещё в 1816 году экспериментировал с длинной проволочной линией, а Гаусс и Вебер в 1833-м протянули провод между зданиями в Гёттингене. Но Шиллинг предлагал уже не лабораторный опыт, а вполне практическую линию связи государственного значения.

И вот тут начинается особенно интересная часть истории.

Комитет идею воздушного участка не одобрил. По воспоминаниям Якоби, предложение подвесить провода на столбах вдоль дороги показалось начальству настолько несерьёзным, что удостоилось определения вроде «безумия». Были и соображения секретности: телеграф относился к государственным тайнам, а линия на столбах получалась слишком уж заметной и доступной.

Поэтому Шиллингу предложили отказаться от воздушной части и проложить кабель прямо по дну от Кронштадта до Петергофа. Подводный участок сразу вырос примерно до тринадцати километров.

Решение получилось довольно парадоксальным. Шиллинг как раз пытался сократить самый сложный и рискованный участок трассы — тот, где провод приходится надёжно изолировать от воды. Комитет же выбрал вариант более скрытый, но технически гораздо более тяжёлый. В мае 1837 года проект получил высочайшее одобрение. Шиллингу поручили подготовить окончательные расчёты и смету.

Последний проект Шиллинга

Здоровье барона к этому времени заметно ухудшилось. Летом 1837 года он перенёс операцию, однако она не помогла. 25 июля (6 августа) 1827 года Павел Львович Шиллинг скончался в возрасте 51 года. После его смерти проект кронштадтской линии закрыли, а бумаги, модели и приборы передали Борису Семёновичу Якоби.

Аппараты уцелели. Шестистрелочный телеграф Шиллинга стоит сегодня в Центральном музее связи имени Попова в Петербурге. А в 2009 году работы Шиллинга по телеграфии получили статус вехи IEEE — международное отраслевое признание, которое можно сравнить с мемориальной доской на видном месте.

Кабеля не было

А что с Кронштадтской линией? Что ж. Сейчас мы знаем, что даже будь барон жив, в 1837 году её ещё было невозможно построить.

Разберём по пунктам. Аппарат — готов, проверен, показан сотням людей, отработал год в Адмиралтействе. Деньги — есть, проект высочайше утверждён. Организация — есть, комитет под морским министром, это уровень, на котором вопросы решаются. Не было одного: кабеля на тринадцать километров, способного пролежать на дне Финского залива хотя бы пару сезонов.

Каучуковая изоляция, которую Шиллинг применил ещё для мин, для короткого куска через Неву годится вполне. Каучук в воде не размокает, он гидрофобный. Беда в другом: невулканизованный каучук течёт под нагрузкой, и оболочка попросту сползает с жилы под собственным весом кабеля. А накладывали её лентой внахлёст, потому что иначе тогда не умели, и каждый шов — это готовый путь для воды.

Добавьте к этому Маркизову лужу — так называют эту часть Финского залива — с её мелководьем, зимним льдом и якорями. Кабель на такой трассе испытывает серьёзные механические нагрузки.

Задача решается только с помощью гуттаперчи. Образцы её привезли в Лондон в 1843 году — через шесть лет после смерти Шиллинга. Вернер Сименс (основатель той самой немецкой компании, что станет синонимом промышленной автоматизации) построил машину, выдавливающую гуттаперчу на жилу сплошным слоем, в 1847-м. Преимущество было не только в свойствах самой изоляции: исчезли ещё и швы.

Фарадей рекомендовал её как изолятор в 1848-м. Кабель Дувр — Кале, первый международный морской, положили в 1850 году без брони как пробный, и продержался он около суток. Заработал следующий, в 1851-м, — уже одетый в стальную проволоку.

Считаем разрыв. От сметы Шиллинга до первого морского кабеля, который реально проработал, — четырнадцать лет. Барон совершил своё открытие слишком рано.

Есть и обратная сторона той же истории. Как только материал появился, всё случилось почти мгновенно. От первых образцов гуттаперчи в Лондоне до рабочего кабеля через Ла-Манш прошло восемь лет. Ещё через семь положили первый трансатлантический кабель — он проработал три недели и умер, но в 1866-м всё-таки заработал. Задача, неподъёмная при жизни Шиллинга, за одно поколение превратилась в подрядные работы.

Наследство

В Америке в это время Сэмюэл Морзе, художник по образованию, доводил свой пишущий аппарат до совершенства. Аппарат Морзе печатал знаки на ленте — оператору не надо было неотрывно смотреть на стрелку, и на выходе оставался документ — лента с оттисками, а позже с чернильными точками и тире. 24 мая 1844 года по линии Вашингтон — Балтимор, шестьдесят пять километров, ушла та самая депеша What hath God wrought.

Тут обратите внимание на один важный момент. Линию Морзе построили на казённые деньги — тридцать тысяч долларов, ассигнованные Конгрессом в марте 1843 года. То есть конструкция та же, что у Шиллинга: государственная смета, утверждённая наверху. Разошлись пути дальше: американский результат в тот же день ушёл в газеты, на биржу и в частные руки, а русский попал в секретную часть. Именно поэтому телеграф Морзе получил такой буст к развитию.

В России же после смерти Шиллинга эстафету принял Якоби. 13 октября 1841 года заработала линия Зимний дворец — Главный штаб, 364 метра. В 1842-м — до Главного управления путей сообщения, 2,7 километра. 14 октября 1843 года дотянули до Царского Села, около 25 километров, уже с ретрансляцией через электромагнитные реле.

Якоби вообще пошёл дальше учителя: создал пишущий аппарат, потом стрелочный синхронный, потом буквопечатающий — первый в России и один из первых в мире. Но когда в 1844 году зашла речь о линии вдоль Петербурго-Московской дороги, дело затянулось на годы. Телеграф вдоль дороги заработал в начале 1850-х, длиной он вышел за шестьсот километров, а подряды на русские линии в те же годы стала получать фирма «Сименс и Гальске» — её русское отделение открылось в 1855-м. К середине пятидесятых на станциях стояли уже аппараты Морзе.

Но не только телеграф оставил Шиллинг в наследство потомкам. В Крымскую войну гальванические заграждения, выросшие из разработок Шиллинга в области мин с дистанционным подрывом, прикрыли подходы к Кронштадту и Петербургу: два английских парохода подорвались, и это стало одним из аргументов против прорыва к столице. Аргументов было и без того достаточно. Например, мелководье залива и форты Кронштадта. Но минное поле в этом списке стояло не последним.

Вместо заключения

В целом же телеграф — это не одно изобретение, а много разных, и в этой истории много имён. Эрстед показал связь электричества с магнетизмом. Швейггер научился усиливать действие слабого тока. Нобили сделал гальванометр чрезвычайно чувствительным. Шиллинг превратил всё это в работающую систему связи, придумал для неё код, вызов и практическую схему линии. Якоби заставил аппарат писать. Морзе и его партнёры сделали телеграф удобным для массовой эксплуатации. Именно Морзе в итоге смог совершить революцию в телеграфной связи. Но потом понадобились ещё кабельщики, химики, металлурги и промышленники, чтобы протянуть линии через страны и океаны. 

Так что поставить Павла Львовича Шиллинга в один ряд с людьми, которые превратили электричество из лабораторного фокуса в средство связи, — совершенно справедливо. И самое замечательное, что один из его шестистрелочных аппаратов сегодня можно увидеть своими глазами в Центральном музее связи имени А. С. Попова в Петербурге, на Почтамтской улице, 7. Если окажетесь рядом — зайдите. Посмотрите на шесть маленьких чёрно-белых кружков и попробуйте представить, что перед вами не музейная диковинка, а одна из первых попыток заставить электричество переносить информацию.