Сегодня в Москве почти не осталось свидетельств ее жизни - лишь памятная доска с барельефом на актерском доме в Брюсовом переулке, где она жила, и белоснежный памятник на Новодевичьем кладбище. Но такая слава, которая сопровождала Гельцер при жизни, сегодня не грозит никому.

Балерина была идолом Москвы и отвечала родному городу взаимностью: не уехала, ни когда могла стать примой столичного Мариинского театра - старик Петипа любил ее нежно, ни когда Дягилев позвал в Париж - провела с ним блестящий сезон и вернулась домой, ни когда после революции из России буквально смело весь Императорский балет. Гельцер, огненная, взбалмошная, капризная, неуправляемая, знала одного бога и служила ему истово - Большой театр.

Можно сказать, в нем она родилась: ее отец был прославленным танцовщиком-мимистом; дядя - именитым театральным художником, по соседству в Малом играла тетя.

В труппу Большого театра она вошла в 1894 году и прослужила (с перерывом на 1896-98, когда совершенствовалась у Петипа в Петербурге) до 1935 года. За это время сменились социальные формации, начались и закончились войны, Станиславский с Немировичем-Данченко из театральных революционеров превратились в государственных сановников. И только Гельцер в главных партиях всех балетов оставалась константой, придававшей жизни хотя бы видимость стабильности.

Основная часть ее карьеры пришлась на то время, когда балет Большого театра возглавил реформатор Александр Горский, стремившийся освободить танец от отвлеченной красивости. Их сотрудничество с Гельцер не было легким: отношения колебались от любви до войны и обратно. И все же именно с чеканным искусством Гельцер связано воплощение не всегда четко сформулированных идей Горского. Она же в его постановках обрела свои звездные роли: Раймонду, Медору в "Корсаре", Саламбо в одноименном балете, где он воплотил ее мечту быть не только танцовщицей, но и актрисой.

Роль Раймонды была одной из звездных работ Гельцер.

"Гельцер - страстная балерина, другого слова для характеристики ее таланта не могу подыскать. Что бы она ни делала, ее танец и мимика пылали огнем", - вспоминал ее младший современник, петербургско-ленинградский хореограф Федор Лопухов.

Именно это бесстрашие чувств, открытость эмоций традиционно отличали московский балет - и московского зрителя. В своей прима-балерине он несколько десятилетий находил свой эстетический и человеческий идеал.

Тем не менее, Гельцер никогда не ограничивалась московской сценой. Еще до революции она невероятно много гастролировала: Тифлис, Одесса, Киев, Баку, Екатеринослав. После революции география только расширилась. А когда она ушла - почти 60-летней - из Большого театра, ее жизнь превратилась в гастроли: Иваново, Тамбов, Пермь, Астрахань, Свердловск, Николаев, Челябинск, Оренбург, Киров… - города, где не было своей балетной труппы.

Неслучайно именно Гельцер первой среди артистов балета присвоили звание народной артистки Республики. Преподавать или наслаждаться заслуженным отдыхом для ее страстной натуры было невозможно.

В 1941 году, когда к Москве рвались немцы, 65-летняя балерина мобилизовала себя сама. Она вновь накрахмалила своим пачки и, к изумлению коллег, объявила о выступлении в Центральном доме работников искусств. Своим танцем она стремилась придать сил москвичам.

Зал, как всегда на спектаклях Гельцер, был полон - вопреки войне.